Введение.
Формирование доктрины DoNRO началось в конце 2025 г., когда администрация США официально закрепила курс на полное доминирование в Западном полушарии. В день двухсотлетия доктрины Монро, 2 декабря 2025 г., Белый дом выпустил официальное президентское послание [1], где этот внешнеполитический вектор получил название «Поправка Трампа» (Trump Corollary). Этот документ заложил фундамент для вытеснения любых «неполушарных конкурентов» из Северной и Южной Америки [2].
Сам термин «Доктрина Донро» (DoNRO) зародился как медийный неологизм. Впервые он появился на обложке таблоида New York Post в январе 2025 г., сформированный как слияние слов Donald и Monroe. Однако статус реальной политической доктрины он приобрёл через год, на фоне масштабной военной операции США в Венесуэле в январе 2026 г. и последующего задержания Николаса Мадуро [3]. Окончательная легитимизация термина произошла 5 января 2026 г., когда Дональд Трамп на пресс‑конференции публично принял это медийное название. Согласно материалам WRAL News / CNN [4] и зафиксированной энциклопедической хронологии [4], президент лично закрепил это понятие, произнеся фразу: «They now call it the "Donroe Doctrine"» («Они теперь называют это "Доктриной Донро"») [5]. С этого момента концепция DoNRO перестала быть газетным штампом и официально вошла в публичное пространство как обновлённая версия классической доктрины Монро, адаптированная к современным условиям.
Классическая доктрина Монро, провозглашённая в 1823 г. президентом Джеймсом Монро, исходила из принципа «Америка для американцев» и запрещала вмешательство европейских держав в дела Западного полушария. Она закрепила право США рассматривать любое внешнее вмешательство в регионе как угрозу своей национальной безопасности и стала основой американской внешней политики XIX–XX веков.
Трамп предложил собственное дополнение к этой концепции. В отличие от исторической версии, которая подразумевала изоляцию и дистанцирование от Европы, новая доктрина строится на активных действиях и отказе от изоляционизма. Её ключевой принцип – защита полушария без закрытия от внешнего мира. США объявили Западное полушарие зоной приоритетных интересов и готовы использовать военные, дипломатические и экономические инструменты для его защиты, но при этом сохраняют вовлечённость в глобальные процессы.
Доктрина стала не просто декларацией, а новой рамкой американской политики в Западном полушарии. Её появление отражает стратегический сдвиг от классической доктрины Монро к активным действиям без изоляции, и именно это делает её важным объектом анализа. Понимание логики DoNRO позволяет оценить, как США намерены закрепить своё влияние в регионе, какие инструменты для этого используют и какие долгосрочные последствия такая политика может иметь для международной системы безопасности.
1. Исторические предпосылки и формирование доктрины.
Формирование доктрины DoNRO стало следствием кризиса американской стратегии либеральной гегемонии, которая после холодной войны опиралась на глобальное вмешательство. Кампании в Афганистане и на Ближнем Востоке привели к перенапряжению: по данным проекта Costs of War Университета Брауна, расходы США после 2001 г. превысили 8 триллионов долларов [6]. Это заставило политический истеблишмент признать, что роль «мирового полицейского» подрывает экономическое и военное ядро американской мощи. В этой ситуации администрация Трампа начала искать новые рамки политики, которые позволили бы сосредоточиться на приоритетных регионах и снизить нагрузку от глобальной вовлечённости.
Параллельно усилилась угроза у самих границ США. Неконтролируемая миграция и наркотерроризм, усугублённый кризисом фентанила, перестали считаться только криминальными проблемами. Сейчас они трактуются как прямая асимметричная угроза национальной безопасности [7]. Картели фактически превратились в военизированные структуры, контролирующие территории к югу от США, что потребовало перехода от полицейских мер к стратегическому сдерживанию.
Однако главным геополитическим вызовом стало проникновение конкурентов в Латинскую Америку. Китай использует экономические инструменты для контроля над инфраструктурой (от портов в Перу до космических объектов в Аргентине). Россия и Иран укрепляют военное и разведывательное присутствие в Венесуэле, Никарагуа и на Кубе [8]. В логике DoNRO это воспринимается как нарушение принципов доктрины Монро и создание плацдармов для угрозы США.
Кроме того, в условиях многополярности в США приняли решение провести аудит обязательств. В отличие от эпохи однополярности, DoNRO базируется на приоритизация: именно защита Западного полушария стала ключевым приоритетом. Только обеспечив безопасность собственных границ и вытеснив конкурентов из региона, США могут безопасно реагировать на глобальные кризисы дистанционно.
Доктрина также изменила классификацию угроз. Если либеральная гегемония требовала вмешательства при любом изменении демократического статус-кво, то DoNRO опирается на концепцию «offshore balancing» [9] – стратегию, при которой крупное государство не вмешивается напрямую в региональные конфликты, а старается сохранить баланс сил на расстоянии. В рамках этого подхода США поддерживают союзников и партнёров так, чтобы они сами сдерживали региональных конкурентов и боролись с угрозами. Американские ресурсы при этом остаются в резерве для критических случаев. И потому теперь кризисы в Евразии или на Ближнем Востоке не являются автоматическим поводом для интервенции: глобальная угроза признаётся критической только тогда, когда она напрямую ставит под удар безопасность Западного полушария.
Исторически это резко отличается от прежних стратегий. «Политика доброго соседа» Рузвельта и «Союз ради прогресса» Кеннеди делали ставку на мягкую силу и экономическую помощь. DoNRO отбрасывает этот идеализм: финансовые вливания не гарантируют лояльности, поэтому новая стратегия делает акцент на жёстком сдерживании и транзакционной дипломатии [10]. Контраст очевиден и с курсом 1990‑х и 2000‑х, когда США полагались на многосторонние институты и торговые проекты. Ставка на консенсус привела к потере инициативы и позволила внешним игрокам закрепиться в регионе [11]. В рамках DoNRO Вашингтон оставляет за собой право на односторонние превентивные действия, фактически возрождая логику поправки Теодора Рузвельта.
Сравнение стратегий региональной безопасности США и доктрины DoNRO
Таким образом, доктрина DoNRO стала ответом на провал глобальной политики вмешательства и на неэффективность мягких институциональных подходов в регионе, внедрявшихся через международные организации. Усталость от войн, уязвимость южных границ и проникновение конкурентов сформировали запрос на новый курс – жёсткий реализм и непроницаемую архитектуру безопасности Западного полушария.
2. Отказ от изоляционизма как ключевой элемент доктрины. Механизмы сочетания обороны и открытости.
Доктрина DoNRO принципиально отвергает классический изоляционизм и стратегию «осаждённой крепости», но не возвращается к универсальному гегемонизму и интервенционализму. В её основе лежит концепция «управляемого отступления» и избирательной вовлечённости: США не закрываются в самих себе, а стремятся сочетать жёсткую оборону собственных рубежей с сохранением глобальной открытости. В национальной стратегии безопасности 2025 г. прямо зафиксирован отказ от экспансии, приводящей к истощению, и переход к более устойчивой модели лидерства, где вмешательство оправдано только при угрозе критическим интересам или глобальному балансу сил [12].
Ключевым инструментом этой трансформации стало перераспределение бремени. В отличие от прежней логики «разделения», новая парадигма предусматривает, что союзники возьмут на себя основную тяжесть сдерживания. В Европе это проявилось в беспрецедентных требованиях к членам НАТО увеличить оборонные бюджеты до 5% ВВП [13]. В Азии Япония, Южная Корея и Австралия ускоренно наращивают военные потенциалы для балансирования Китая и КНДР, а на Ближнем Востоке региональные партнёры были вынуждены самостоятельно выстраивать архитектуру безопасности против Ирана на фоне сокращения прямого американского присутствия [14]. Такая политика делает стратегическое соперничество финансово устойчивым для США и отвечает внутреннему запросу американского общества на приоритет национальной экономики [15]. Но одновременно она стимулирует союзников к большей автономии, что в перспективе может ослабить американоцентричную систему союзов.
Чтобы минимизировать риски, США занимаются внедрением механизмов дистанционного сдерживания. Сокращение крупных контингентов компенсируется концепцией «over-the-horizon» – проекцией силы из-за горизонта. Вашингтон делает ставку на санкционное и финансовое давление, использование преимуществ в киберпространстве и космосе. Исследования показывают, что американская киберстратегия эволюционировала от условного оптимизма к признанию реальной угрозы и необходимости активного применения киберсилы [16]. В космосе США развивают стратегию «deterrence by denial», создавая устойчивые спутниковые группировки и интегрируя коммерческие системы для защиты от атак [9]. Эти инструменты позволяют сохранять роль арбитра глобальной безопасности без втягивания в затяжные наземные кампании.
Завершающим элементом стала концепция «Достойного мира». США отказываются от проектов либеральной гегемонии, включавших экспорт демократии и масштабное государственное строительство, и концентрируются на сохранении выгодного для себя глобального баланса сил [17]. Это приближает стратегию к модели «offshore balancing», где американское присутствие ограничено прагматическими расчётами национальной безопасности, а не универсальными идеологическими императивами [18].
Таким образом, отказ от изоляционизма в рамках DoNRO формирует прагматичную систему: США сохраняют глобальное лидерство, но вмешиваются только при угрозе критическим интересам или появлении доминирующего регионального гегемона. Перераспределение бремени на союзников и дистанционные методы проекции силы там, где прямое военное вмешательство не рассматривается как обязательное, создают ядро обновлённой доктрины. Вашингтон больше не стремится управлять всем миром напрямую, но настойчиво резервирует за собой право на применение силы в случае, если кто-либо попытается изменить выгодный и привычный баланс или поставить под удар основы американского процветания.
3. Потенциальные вызовы и последствия для доктрины DoNRO.
Практическая реализация доктрины DoNRO сталкивается с рядом системных вызовов, которые ставят под сомнение её устойчивость. Главный парадокс заключается в противоречии между защитой национальной территории и необходимостью сохранения глобальной экономической открытости. США остаются глубоко интегрированными в мировую торговую систему, и любая попытка противников перекрыть морские коммуникации, заблокировать технологические транзиты или нарушить цепочки поставок вынудит Вашингтон реагировать жёстко, стирая грань между дистанционным сдерживанием и прямой интервенцией [19].
Внутриамериканские ограничения усиливают это противоречие. Американское общество нуждается в большем внимании к внутренним проблемам – экономике, миграции, инфраструктуре, что, как следствие, формирует запрос на отказ от зарубежных обязательств, требующих больших трат. Однако политические элиты, занимающиеся внешней политикой, опасаются утраты глобальных рычагов влияния и сопротивляется существенному сокращению военного присутствия. В совокупности это делает курс нестабильным и уязвимым для популистских колебаний [20].
Перенос акцента на абсолютную безопасность собственных границ создаёт риски в отношениях с Латинской Америкой. США стремятся вытеснить китайские корпорации из инфраструктурных проектов региона, но для стран Южной и Центральной Америки такая политика выглядит как посягательство на суверенитет и свободу торговли [21]. Как результат – возникает угроза возрождения неоимпериализма, поскольку агрессивная защита «ближнего зарубежья» может вызвать рост антиамериканских настроений и подтолкнуть регион к более тесному сотрудничеству с Пекином и Москвой [22]. Особенно с учётом того, что силовые действия США в регионе, часто игнорирующие принципы суверенитета других, пусть и слабых, стран, провоцируют контрреакцию – сильные антиамериканские настроения, особенно в Латинской Америке.
Передача ответственности за безопасность союзникам сопряжена с риском формирования недостаточности глобальной безопасности. Модернизация армий и оборонной промышленности требует десятилетий, и в переходный период возникает «окно уязвимости», когда условные противники США могут воспользоваться военными силами, чтобы изменить существующий баланс в регионе [23, 24]. Союзники, опасаясь потери американской защиты, вынуждены увеличивать оборонные бюджеты, формировать автономные коалиции и подписывать отдельные двусторонние договора о безопасности, увеличивая свою независимость от США, что может иметь далеко идущие последствия для любых союзов и соглашений с участием США. В условиях паники возможны радикальные шаги – от стремительного наращивания вооружений и милитаризации до вынужденного умиротворения противников, что потенциально грозит крахом системы альянсов [15].
Дополнительным противоречием становится несогласованность между логикой офшорного балансирования и политическими инициативами администрации Трампа. В то время как доктрина предполагает минимизацию прямого вмешательства и передачу ответственности региональным союзникам, Трамп требовал от европейских партнёров активного участия в войне против Ирана. Такой подход, возможно, вступает в противоречие с принципом дистанционного сдерживания и демонстрирует внутреннюю сложность американской стратегии: одновременно декларируется отказ от избыточной вовлечённости и давление на союзников с целью втянуть их в масштабный конфликт. Это отражает разрыв между теоретической доктриной и практикой внешней политики.
Реакция европейских союзников на эти требования была крайне настороженной: давление со стороны Вашингтона воспринималось как навязывание чужой войны, что усиливало недоверие к американской стратегии и подталкивало ЕС к поиску большей автономии в сфере безопасности. Кроме того, попытки втянуть Европу в конфликт с Ираном вступают в противоречие с заявленной целью укрепления режима нераспространения. Подобные инициативы создают риск его подрыва, поскольку усиливают подозрения о двойных стандартах США и провоцируют региональные державы на пересмотр собственных обязательств.
Внутриполитическая динамика в США становится ключевым фактором жизнеспособности доктрины. Поляризация между изоляционистами и глобалистами делает стратегию структурно нестабильной. Каждая смена электорального цикла грозит пересмотром базовых императивов, что подрывает предсказуемость американской политики [25, 26]. Если обязательства пересматриваются каждые четыре года, союзники теряют уверенность в долгосрочной поддержке, а противники воспринимают непоследовательность как слабость, из-за чего увеличивается риск эскалации.
Особо остро противоречие проявляется в сфере экономики и технологий. США используют экспортный контроль и стратегию «de-risking» для защиты технологического суверенитета, но это фрагментирует глобальные цепочки поставок и ставит союзников перед выбором между лояльностью Вашингтону и доступом к азиатским рынкам [27]. Превращение взаимозависимости в оружие ускоряет создание альтернативных финансовых и технологических систем, снижая эффективность санкций и долларовой монополии [28].
Главным стресс-тестом для доктрины становится Индо-Тихоокеанский регион. США пытаются переложить сдерживание на Японию, Южную Корею и альянс AUKUS, сохраняя роль офшорного балансировщика. Но масштаб потенциала Китая делает задачу крайне сложной. В случае провала стратегии в Тайваньском проливе Вашингтон окажется перед выбором: либо вступить в прямой конфликт с ядерной сверхдержавой, либо отказаться от вмешательства, что означало бы крах системы гарантий и утрату статуса глобального гегемона [29].
Таким образом, переход к стратегии управляемого отступления – не избавление от имперского перенапряжения, а рискованная перекалибровка. Успех зависит от способности одновременно сдерживать внутренний популизм, поддерживать союзников, контролировать оппонентов и сохранять финансовое доминирование. Провал хотя бы на одном из этих направлений может запустить эффект домино и превратить стратегический отход в обрушение американоцентричного порядка [30].
4. Перспективы и стратегическое значение доктрины DoNRO.
Ценность доктрины заключается в её способности обеспечить долгосрочную устойчивость американского лидерства за счёт перехода от идеологически мотивированной экспансии к прагматичной модели стратегического управления. В условиях внутреннего давления и объективных ограничений ресурсов Соединённым Штатам необходима новая «теория безопасности», позволяющая сосредоточить усилия на технологической и экономической модернизации, а также – на сдерживании ключевых мировых соперников [31]. В долгосрочной перспективе стратегия трансформирует США из глобального «жандарма», вынужденного реагировать на каждый локальный кризис, в арбитра международной системы. Такая архитектура должна создать запас прочности, необходимый для длительного геополитического соревнования без рисков перенапряжения.
Ключевым условием жизнеспособности курса становится его адаптивность к нетрадиционным и асимметричным угрозам. Сокращение наземного присутствия компенсируется интеграцией новых векторов сдерживания: кибернетических, космических и информационно-психологических операций. Современные угрозы требуют отхода от только лишь традиционного подхода к ведению войны в пользу технологической гибкости [32]. Перекладывая основное бремя обороны на союзников, Вашингтон концентрируется на доминировании в цифровой среде, развёртывании автономных систем и контроле информационных потоков. Это позволит масштабировать присутствие в кризисных зонах преимущественно невоенными методами, снижая расходы и внутриполитические риски.
Однако ставка на дистанционное сдерживание формирует новую уязвимость. Делегирование непосредственного контакта союзникам и управление безопасностью «из-за горизонта» делает такую архитектуру зависимой от спутниковых группировок, кабельной инфраструктуры и защищённости сетей передачи данных. Опыт современных конфликтов показывает, что системы связи и центры управления становятся приоритетными мишенями [33]. В случае успешной атаки на командно-информационную инфраструктуру концепция дистанционного балансирования может рухнуть, оставив союзников без разведданных и координации.
На глобальном уровне эта стратегия ускоряет переход к более регионализированной системе безопасности. Отказ Вашингтона от прямого администрирования периферийных процессов вынуждает региональных игроков формировать собственные блоки самообеспечения [34]. В этой системе США переходят к формату офшорного балансирования: задают стандарты совместимости, контролируют финансовые транзакции и предотвращают появление доминирующего гегемона в ключевых зонах Евразии. Таким образом, доктрина не означает полного изоляционизма, а меняет форму американского присутствия, смещая акцент с управления территориями на регулирование систем.
Неотъемлемым элементом процесса становится дробление мировой экономической системы – условная деглобализация. США переходят от роли гаранта свободной торговли к архитекторам защищённых цепочек поставок и концепции «friend-shoring». Это стратегия переноса цепочек поставок в «дружественные» страны‑союзники, чтобы снизить зависимость от потенциальных противников и укрепить экономическую безопасность. Стратегия требует от союзников не только военной автономии, но и экономической солидарности. Барьеры на высокотехнологичный экспорт и тарифная защита внутренней индустрии вынуждают партнёров выбирать между доступом к американским рынкам и сотрудничеством с Китаем [35]. Такая синхронизация экономики и безопасности в теории поможет лишить государства-противники возможности использовать глобализацию для наращивания военного потенциала.
Однако здесь возникает стратегическая ловушка «двойного сдерживания». Попытка одновременно пресечь угрозы глобальных конкурентов и переложить издержки на региональных игроков опять ведёт к парадоксу: жёсткое давление без предоставления альтернатив подталкивает страны Глобального Юга к формированию независимых центров силы. Это ускоряет формирование антизападных коалиций и создание альтернативных финансовых и институциональных структур [36]. В результате стратегия, задуманная как экономия ресурсов, может породить многополярный блок, требующий от США ещё большего напряжения.
Ключевым условием успешности доктрины остаётся внутриполитическая предсказуемость. Подобная трансформация невозможна без двухпартийного консенсуса в Конгрессе. Несмотря на поляризацию, внешнеполитические элиты вынуждены искать точки соприкосновения, особенно в вопросах технологической конкуренции и пересмотра механизмов помощи [37]. Если концепция «достойного мира» не будет закреплена как надпартийная, она рискует остаться временным манёвром конкретной администрации. В условиях политических конфликтов доверие союзников может быть утрачено.
В исторической перспективе доктрина знаменует окончательное прощание с иллюзией «однополярного момента». Она отражает признание элитами конечности ресурсов и отказ от прямого администрирования глобальных процессов. Стратегическое значение заключается в управляемой подготовке к периоду системного транзита [38]. США переходят от роли глобального полицейского к роли «глобального солдата», появляясь в кризисных точках только в решающие моменты и, в силу своих интересов, сохраняя доминирование в инновациях, финансах и дистанционном проецировании силы, чтобы обеспечить свои критические интересы на десятилетия вперёд.
Выводы.
Американская внешняя политика вступает в фазу глубокой трансформации: доктрина DoNRO является отказом от затратной модели «либеральной гегемонии» и переходом к прагматичному курсу на сокращение постоянного прямого присутствия – при выборочном участии и интервенции в ключевые процессы. Это не изоляционизм, а попытка снизить издержки и пересмотреть правила глобальной игры, сохраняя роль верховного арбитра (глобальной военной силы) при делегировании союзникам значительной части оборонных и финансовых функций (полицейских функций).
Центральным механизмом процесса становится дистанционное сдерживание, основанное на финансовой мощи, санкционном давлении и технологическом превосходстве в киберпространстве и космосе. Однако именно это создаёт противоречие: перекладывая ответственность за традиционную оборону на партнёров, Вашингтон стимулирует их стратегическую автономию, что постепенно ослабляет безусловное лидерство США внутри альянсов и ставит вопрос об их целесообразности.
Жёсткая увязка экономики с безопасностью и политика создания защищённых цепочек поставок в странах‑союзниках укрепляют позиции США в критических сферах, но создают эффект бумеранга. Использование финансовой системы как инструмента принуждения не изолирует соперников, а ускоряет распад единого мирового рынка. Страны Глобального Юга, опасаясь уязвимости, начинают интегрироваться в альтернативные институциональные и расчётные системы, формируемые оппонентами США. В результате стратегия «снижения рисков» парадоксально ускоряет формирование многополярного мира и подрывает механизмы глобализации, которые исторически обеспечивали американское могущество.
Таким образом, доктрина DoNRO выступает инструментом адаптации к многополярности, позволяя США продлить своё стратегическое лидерство с меньшими издержками. Её жизнеспособность будет определяться внутренними факторами: глубокая политическая поляризация и зависимость курса от электоральных циклов лишают стратегию предсказуемости. Вместе с тем сама концепция отражает способность американской внешней политики к гибкой перестройке и поиску новых форматов глобального присутствия. В этом смысле доктрина открывает возможности для более рационального распределения ресурсов, укрепления технологического и финансового превосходства и сохранения ключевых позиций США в мировой системе даже в условиях усиливающейся многополярности.
Руслан Бортник, Ева Антоненко, Украинский институт политики
Список источников:
1. The White House. America 250: Presidential Message on the Anniversary of the Monroe Doctrine. December 2, 2025.
2. Responsible Statecraft. Trump Corollary: A New Monroe Doctrine? December 2025.
https://responsiblestatecraft.org/trump-corollory/
3. Wikipedia. 2026 United States Intervention in Venezuela. January 2026.
https://en.wikipedia.org/wiki/2026_United_States_intervention_in_Venezuela
4. WRAL News. How Right-Wing Media Inspired Trump’s Donroe Doctrine. January 6, 2026.
https://www.wral.com/how-right-wing-media-inspired-trump-s-donroe-doctrine/22296100/
5. Wikipedia. Donroe Doctrine. January 2026.
https://en.wikipedia.org/wiki/Donroe_Doctrine
6. Watson Institute for International and Public Affairs, Brown University. Costs of War Project.
https://watson.brown.edu/costsofwar/
7. Council on Foreign Relations. Mexico’s Long War: Drugs, Crime, and the Cartels. February 23, 2026.
https://www.cfr.org/backgrounder/mexicos-long-war-drugs-crime-and-cartels
8. Council on Foreign Relations (CFR). China’s Growing Influence in Latin America. June 6, 2025.
9. Mearsheimer, J. J., & Walt, S. M. The Case for Offshore Balancing: A Superior U.S. Grand Strategy. Foreign Affairs. June 13, 2016.
https://www.foreignaffairs.com/articles/united-states/2016-06-13/case-offshore-balancing
10. Sullivan, M. P. Latin America and the Caribbean: U.S. Policy Overview. Congressional Research Service (CRS). November 23, 2022.
https://sgp.fas.org/crs/row/IF10460.pdf (https://www.google.com/search?q=https://sgp.fas.org/crs/row/IF10460.pdf)
11. RAND Corporation. Great-Power Competition and Conflict in Latin America. Jun 20, 2023.
https://www.rand.org/pubs/research_reports/RRA969-4.html
12. America’s Managed Retreat: How the 2025 U.S. National Security Strategy Shifts the Burden to Allies. Global Security Review.
13. Breaking down Trump’s 2025 National Security Strategy. Brookings Institution. December 8, 2025.
https://www.brookings.edu/articles/breaking-down-trumps-2025-national-security-strategy/
14. Ten Jolting Takeaways from Trump's New National Security Strategy. War on the Rocks. December 5, 2025.
https://warontherocks.com/ten-jolting-takeaways-from-trumps-new-national-security-strategy/
15. Balancing Act — How Allies Have Responded to Limited U.S. Retrenchment. RAND Corporation. Jul 8, 2025.
https://www.rand.org/pubs/research_briefs/RBA739-3.html
16. Shifting Dynamics in Transatlantic Relations: Implications for Mediterranean Security. Istituto Affari Internazionali. December 23, 2025.
17. The World Has Passed the Old Grand Strategies By. RAND Corporation. Oct 5, 2016.
https://www.rand.org/pubs/commentary/2016/10/the-world-has-passed-the-old-grand-strategies-by.html
18. How the United States Could Lose a Great-Power War. RAND Corporation. Oct 30, 2019.
https://www.rand.org/pubs/commentary/2019/10/how-the-united-states-could-lose-a-great-power-war.html
19. Backing into World War III. Brookings Institution. February 6, 2017.
https://www.brookings.edu/articles/backing-into-world-war-iii/
20. Democracies Divided: The Global Challenge of Political Polarization. Brookings Institution.
https://www.brookings.edu/wp-content/uploads/2019/04/democracies-divided_introduction-1.pdf
21. To counter extreme politics, revive global democracies' Rust Belts. Brookings Institution. April 8, 2021.
https://www.brookings.edu/articles/to-counter-extreme-politics-revive-global-democracies-rust-belts/
22. Normal is over. Brookings Institution. February 2018.
https://www.brookings.edu/articles/normal-is-over/
23. How Might NATO Allies Respond if the United States Retrenches from Europe? RAND Corporation. 2025.
(https://www.rand.org/content/dam/rand/pubs/research_reports/RRA2800/RRA2807-2/RAND_RRA2807-2.pdf
24. Anticipating Allies' Responses to U.S. Retrenchment: Lessons from Limited Military Withdrawals During the Cold War. RAND Corporation. 2025.
https://www.rand.org/content/dam/rand/pubs/research_reports/RRA700/RRA739-8/RAND_RRA739-8.pdf
25. Beyond left versus right, beyond elites versus populists. Brookings Institution. May 15, 2025.
https://www.brookings.edu/articles/beyond-left-versus-right-beyond-elites-versus-populists/
26. Is Trump reshaping the world order? Brookings Institution. February 2, 2026.
https://www.brookings.edu/articles/is-trump-reshaping-the-world-order/
27. Choking Off China’s Access to the Future of AI. CSIS. October 11, 2022.
https://www.csis.org/analysis/choking-chinas-access-future-ai
28. Beijing’s sanctions dilemma: Chinese narratives on economic coercion. Brookings Institution. October 21, 2024.
29. Fighting Abroad from an Ally's Land: Challenges and Opportunities for U.S. Forces in the Indo-Pacific. RAND Corporation. Sep 16, 2024.
https://www.rand.org/pubs/research_reports/RRA1985-1.html
30. The crisis of the liberal international order. Brookings Institution. February 4, 2020.
https://www.brookings.edu/books/the-crisis-of-liberal-internationalism/
31. Center for Analysis of U.S. Grand Strategy. RAND Corporation.
https://www.rand.org/global-and-emerging-risks/centers/grand-strategy.html
32. From the Pentagon's “4+1” threat matrix, to “4+1 times 2”. Brookings Institution. May 11, 2020.
https://www.brookings.edu/articles/from-the-pentagons-41-threat-matrix-to-41-times-2/
33. Lessons from the Ukraine Conflict: Modern Warfare in the Age of Autonomy, Information, and Resilience. CSIS. May 2, 2025.
34. US grand strategy under President Biden and beyond. Brookings Institution. May 5, 2022.
https://www.brookings.edu/events/us-grand-strategy-under-president-biden-and-beyond/
35. Tariffs in 2025: Short-Run Impacts on the U.S. Economy. Brookings Institution. March 26-27, 2026.
https://www.brookings.edu/wp-content/uploads/2026/03/1_Fajgelbaum-Khandelwal_unembargoed.pdf
36. Competing for the System: The Essence of Emerging Strategic Rivalries. RAND Corporation. November 2022.
https://www.rand.org/content/dam/rand/pubs/perspectives/PEA1400/PEA1404-2/RAND_PEA1404-2.pdf
37. What Lies Ahead: Foreign Policy and National Security in the 118th Congress. CSIS. January 10, 2023.
https://www.csis.org/analysis/what-lies-ahead-foreign-policy-and-national-security-118th-congress
38. From Containment to Global Leadership: America and the World After the Cold War. RAND Corporation.
https://www.rand.org/content/dam/rand/pubs/monograph_reports/2006/MR525.pdf