1. Миф о свободном рынке.
Свободный рынок традиционно преподносится как идеальная экономическая модель, в которой множество независимых участников конкурируют между собой, стремясь предложить лучший товар по наименьшей цене. В этой системе, согласно классическим теориям Адама Смита, «невидимая рука рынка» должна обеспечивать оптимальное распределение ресурсов, стимулировать инновации и способствовать общественному благу. В массовом сознании идея саморегулирующегося рынка стала почти догмой – отсюда и популярное выражение «рыночек порешает».
Однако в реальности этот идеал существует лишь как теоретическая конструкция. Рынок никогда не формируется в «вакууме», вне социальных, политических и институциональных влияний. С самого начала капиталистического развития государство играло активную роль: защищало частную собственность, устанавливало правила торговли, обеспечивало финансовую инфраструктуру и нередко поддерживало крупный бизнес. Поэтому «свободный рынок» – не самопроизвольная система, а результат исторически сложившегося взаимодействия власти, капитала и общества.
На практике свобода рынка ограничивается множеством факторов. Крупные корпорации и финансовые структуры концентрируют ресурсы, вытесняя мелких игроков и формируя олигополии. Такие компании фактически устанавливают правила игры – от уровня цен до стандартов производства – и тем самым ослабляют конкуренцию. Добавим сюда асимметрию информации (когда одна сторона сделки обладает большим объемом данных, а другая – меньшим), высокие входные барьеры и зависимость рынков от монетарной политики – и идеал «саморегулирующегося» рынка оказывается весьма далёким от реальности. В результате, вместо естественного равновесия мы наблюдаем системное преимущество тех, кто уже обладает властью и капиталом, что подрывает саму идею справедливой конкуренции.
2. Пример №1. Рынок жилья: от владения к аренде и монополизации.
Рынок жилья – один из самых показательных примеров, демонстрирующих, как идеал свободного рынка деформируется под влиянием капитала и политики. Первоначально жильё рассматривалось как базовая человеческая потребность и элемент социальной стабильности. Однако постепенно оно превратилось в инвестиционный актив – источник прибыли для банков, девелоперов и фондов, что кардинально изменило его роль в экономике и обществе.
В США культ «американской мечты» – владение собственным домом – серьёзно пошатнулся после ипотечного кризиса 2008 г. Миллионы семей потеряли жильё, а выкупленные банкирами дома были скуплены крупными инвестиционными структурами вроде Blackstone и превращены в арендные портфели. Таким образом, рынок, который должен был по идее быть «массовым и частным», стал сферой интересов институциональных инвесторов. Это привело к росту арендных ставок и концентрации собственности в руках немногих.
В Европе тенденция аналогична, но развивается мягче. В мегаполисах вроде Берлина, Лондона и Парижа доля арендаторов постоянно растёт, а политика «build-to-rent» закрепляет аренду как норму. Государственные попытки регулировать аренду – введение потолков цен, налоговые льготы или субсидии – дают ограниченный эффект, поскольку не затрагивают корневую проблему: спекулятивный характер недвижимости и зависимость рынка от потоков глобального капитала.
В России рост цен на жильё поддерживался льготными ипотечными программами, которые стимулируют спрос, но не решало проблему доступности. Девелоперы концентрируют значительные объёмы жилья, влияя на стоимость и формируя олигополию. В результате молодым семьям становится всё сложнее приобрести собственную квартиру, и рынок постепенно смещается в сторону долгосрочной аренды. Особенно ситуация усугубилась после полномасштабного вторжения РФ в Украину, после которого Центробанк РФ существенно поднял ключевую ставку для управления инфляцией в стране.
В Украине, где рынок жилья пострадал от военных разрушений, ключевым игроком всё чаще становится государство, заключающее масштабные контракты с крупными застройщиками. Государство координирует восстановление через программы eOselia (Укрфінжитло), eVidnovlennia (компенсации за ущерб), «Житло для України» («Homes for Ukraine», модульное жильё для ВПЛ). Это ускоряет восстановление, но одновременно ограничивает конкуренцию и участие мелких предприятий, укрепляя вертикальную модель распределения ресурсов.
Так, в разных странах можно наблюдать схожие закономерности: жильё перестаёт быть социальной гарантией и превращается в финансовый товар, управляемый рыночной логикой прибыли. Последствия очевидны – рост имущественного неравенства, социальная нестабильность, задержка формирования семей и общее снижение уровня доверия к рыночным механизмам и государству.
3. Пример №2. Торговля товарами и услугами: монополизация и контроль цен.
В современных секторах торговли товарами и услугами наблюдается критическая концентрация производства и дистрибуции. Вместо классической конкуренции формируются глобальные и локальные олигополии. Используя слияния (M&A), вертикальную интеграцию и сетевые эффекты, корпорации создают «барьеры входа», что позволяет им манипулировать ценами (феномен Greedflation – «инфляция жадности»), снижать качество и диктовать условия потребителям.
Глобальные примеры:
-
На рынке продовольствия концентрация достигла критического уровня: четыре компании (Bayer, Corteva, Syngenta, BASF) контролируют 56-70% мирового рынка семян и пестицидов. В переработке доминируют Nestlé, PepsiCo и Unilever. Это позволило им в 2022-2025 гг. повышать цены темпами, значительно опережающими рост их реальных затрат, маскируя сверхприбыли под «кризисные издержки».
-
Энергетический рынок остаётся заложником картельных соглашений (ОПЕК+) и региональных монополий на ископаемое топливо. Монополия на рынках газа и угля напрямую сказывается на стоимости удобрений (+30-40% в пиковые периоды) и, как следствие, входит в конечную стоимость продуктов питания.
-
В цифровой экономике (Big Tech) Google (более 90% рынка поиска) и Amazon (38% e-commerce США) создали закрытые экосистемы. Они не только блокируют инновации через поглощение конкурентов, но и навязывают скрытые «налоги» на транзакции и рекламу, которые в итоге оплачивает потребитель.
Монополизация в Украине приобрела специфический характер, усиленный фактором войны и послевоенного восстановления
Так, в энергетике и ЖКХ сохраняется доминирование государственных («Нафтогаз») и олигархических структур в распределении газа и электроэнергии. Рост тарифов (прогноз +14,6% в 2026 г.) часто не коррелирует с качеством услуг, а является следствием монопольного положения и необходимости покрытия неэффективности управления.
Топливный рынок Украины фактически поделён между 3-4 крупными сетями (WOG, OKKO, группы Privat и др.), которые контролируют около 70% розницы. Это приводит к синхронному движению цен и затрудняет доступ на рынок для дискаунтеров.
На рынке ритейла (продажа товаров и услуг конечным потребителям) происходит «вымывание» малого и среднего бизнеса. Крупнейшие сети («АТБ», «Сильпо», Varus) консолидировали более 60% организованного рынка. В условиях инфляции и зависимости от импорта это позволяет сетям диктовать условия поставщикам и удерживать торговые наценки на высоком уровне, делая потребительскую корзину менее доступной для социально уязвимых слоев населения.
Такая структура рынка в любом государстве ведет к снижению экономической устойчивости. Любые внешние шоки перекладываются на плечи граждан, в то время как монополисты сохраняют или увеличивают маржинальность, подавляя инновационную активность и честное предпринимательство.
4. Роль ключевых ставок и действий центробанков.
Денежно-кредитная политика центральных банков – инструмент, который в современных условиях может усиливать структурные перекосы в экономике. Хотя повышение ключевых ставок направлено на обуздание инфляции, механизмы его реализации создают условия для дальнейшего неравенства.
Повышение ставок в первую очередь бьёт по домохозяйствам и малому/среднему бизнесу (МСБ). Удорожание ипотеки делает жильё недоступным для населения, переводя его из категории «собственность» в категорию «аренда». В то же время крупные корпорации с огромными денежными резервами не только не страдают от ставок, но и получают дополнительный доход от размещения своих средств в высокодоходные долговые инструменты.
В периоды жёсткой денежно-кредитной политики рыночная стоимость активов может снижаться. Однако это не делает их доступнее для масс. Напротив, крупные институциональные инвесторы и корпорации, имея доступ к альтернативным источникам ликвидности, используют циклы высоких ставок для «агрессивного поглощения» обесценившихся активов, малых конкурентов и недвижимости. Это ведёт к беспрецедентной концентрации собственности в руках немногих.
Для МСБ кредит является инструментом выживания и развития. Высокие ставки блокируют модернизацию мелких производств, в то время как технологические гиганты продолжают экспансию, используя накопленный капитал. Это уничтожает конкурентную среду, создавая экономику, в которой выживают не самые эффективные, а самые капитализированные.
Контекст Украины. В условиях войны высокая учетная ставка (необходимая для защиты гривны) создаёт парадокс: кредитование реального сектора практически парализовано (кроме льготных госпрограмм). Это вынуждает часть бизнеса либо закрываться, либо уходить в тень, либо быть поглощённым более крупными игроками, имеющими доступ к валютной выручке или западным фондам.
Таким образом, антиинфляционная политика, преследуя цель макроэкономической стабилизации, косвенно выступает катализатором монополизации. Она «стерилизует» покупательную способность населения и возможности малого бизнеса, одновременно расчищая рынок для дальнейшей экспансии глобальных и локальных олигополий.
5. Институциональный симбиоз: Государство как гарант монополизации.
Современные государств и крупный капитал перешли от модели регулирования к модели глубокого симбиоза. Вместо выполнения роли «арбитра», государства всё чаще выступают инструментом защиты интересов крупнейших игроков, создавая регуляторные барьеры для малого бизнеса под предлогом стандартизации, безопасности или экономической стабильности.
Глобальные механизмы влияния у этого процесса следующие. В США и ЕС сращивание происходит через прямое финансирование политических кампаний и переход чиновников из регуляторных органов в советы директоров корпораций (например, переход экс-еврокомиссаров в технологические и энергетические гиганты). Это позволяет корпорациям не просто обходить законы, а «писать» их под себя, фиксируя налоговые льготы и субсидии для зрелых отраслей (нефтегаз, Big Tech) в ущерб стартапам.
На фоне глобальной нестабильности 2022–2026 гг. государства стали крупнейшими заказчиками ВПК. Прямые госконтракты концентрируются в узком кругу «национальных чемпионов», что подрывает рыночное ценообразование и создает закрытые финансовые контуры, недоступные для среднего бизнеса.
В Украине война ускорила формирование модели «государственного капитализма», где доступ к ресурсам распределяется через систему аккредитаций и госуслуг.
Во-первых, это регуляторный фильтр в строительстве и финансах, к примеру, программы «єОселя» и «єВідновлення», которые при всей их социальной значимости, де-факто работают на консолидацию рынка. Ограничение круга участников «аккредитованными» банками и застройщиками (уровня KAN, Perfect Group, Stolitsa Group) отсекает мелких девелоперов. Это позволяет гигантам фиксировать цены на жильё в условиях дефицита, получая гарантированный поток бюджетных денег.
Проекты послевоенной реконструкции критической инфраструктуры монополизированы крупными холдингами, имеющими «историю отношений» с государством или доступ к международным гарантиям. Малый и средний строительный бизнес вытесняется в категорию субподрядчиков с минимальной маржой, в то время как генподрядчики аккумулируют основную прибыль.
Внедрение государственных цифровых платформ создаёт новые барьеры. Бизнес, не интегрированный в государственные экосистемы или не имеющий ресурсов на соответствие сложным бюрократическим требованиям «цифрового контроля», теряет конкурентоспособность.
Как итог – государство перестает быть защитником конкуренции. Через механизмы избирательной поддержки, льготного кредитования и распределения заказов оно консервирует олигопольную структуру экономики. Это создаёт замкнутый цикл: монополии получают сверхприбыли благодаря господдержке и направляют их на дальнейшее укрепление лоббистского ресурса, делая вход новых игроков на рынок практически невозможным.
6. Поиск решений для капитализма с человеческим лицом и барьеры реализации.
Для преодоления инерции «государственного капитализма» и олигополии необходим переход от пассивного регулирования к активному структурному изменению правил игры. В котором обязательно ключевую роль должно отыгрывать государство как регулирующий формирование и функционирование монополий.
Обоснование этих мер в рамках системы свободного рынка при капитализме строится на том, что государство выступает не «убийцей» рынка, а его «реставратором», поскольку современные монополии сами уничтожают фундамент капитализма – свободную конкуренцию и равенство возможностей. Согласно классической экономической теории (в частности, школе ордолиберализма), рынок не является саморегулирующейся стихией и при отсутствии правил неизбежно деградирует в закрытый клуб олигополий, где «право сильного» подменяет собой эффективность. Таким образом, вмешательство государства здесь трактуется как роль «жёсткого арбитра», который возвращает в игру механизмы созидательного разрушения и рыночные стимулы, пресекая извлечение нерыночной ренты и защищая саму структуру капиталистических отношений от их захвата узкими группами интересов.
В связи с этим комплекс необходимых мер может быть следующий:
1. Нужен антимонопольный закон для цифровой сферы (международный кейс, можно обсудить с партнёрами), который будет стимулировать крупные платформы вроде Google или Amazon делиться своими данными с маленькими компаниями. Это может помочь стартапам конкурировать внутри этих экосистем, например, в поиске или онлайн-торговле, не опасаясь быть просто выкупленными и поглощенными. Также нужен запрет на «убийственные поглощения»: сделки гигантов по покупке перспективных малых инновационных фирм могут автоматически блокироваться на определённое время, чтобы рынки оставались открытыми для новых игроков.
Практическая реализация таких мер может опираться на принцип доступа к рынку, успешно внедряемый в ЕС через Digital Markets Act (DMA): компания обязана соблюдать правила юрисдикции, если хочет иметь доступ к её потребителям, что делает «бегство» корпорации экономически бессмысленным из-за потери гигантской клиентской базы. Принуждение к обмену данными осуществляется через государственные технические стандарты открытых API. Это не провоцирует отток, а наоборот, стимулирует развитие местной экосистемы, так как стартапы получают шанс вырасти в самостоятельных игроков вместо того, чтобы быть поглощёнными и ликвидированными на ранней стадии. Сохраняются риски: крупные корпорации могут саботировать или выполнять требования лишь формально, фактически оставляя малым игрокам урезанный доступ. Регуляции повышают барьеры для инноваций, вызывают экономические потери в смежных секторах, подавляют рост платформ, из-за чего необходима глубинная работа специалистов над данной формой регулирования.
2. Поддержка МСБ, в рамках которой вместо общей высокой ставки будут введены механизмы прямого рефинансирования малого бизнеса через специализированные банки развития (минуя коммерческие банки-посредники), чтобы разорвать связь «высокая ставка = смерть малого бизнеса». Прямое рефинансирование требует сильных институтов развития. Сюда же – налог на сверхприбыль как временное налогообложение избыточных прибылей энергетических и ритейл-гигантов, полученных за счет «инфляции жадности», с направлением этих средств на прямые субсидии потребителям.
Для предотвращения перекладывания данных издержек на потребителей может быть использован механизм ценового давления снизу: прямое рефинансирование МСБ снижает операционные затраты малых игроков, позволяя им удерживать более низкие цены и тем самым принуждать гигантов к ценовой конкуренции вместо простого повышения цен. Что касается налога на сверхприбыль, его эффективность обеспечивается через фокус на чистом заработке, а не обороте: если компания попытается поднять цены для компенсации налога, её прибыль в «зоне сверхдоходов» вырастет ещё сильнее, что повлечет автоматическое увеличение налоговых изъятий, делая такую стратегию экономически бессмысленной. В конечном итоге, использование собранных средств для прямой выплаты субсидий создаёт защитный финансовый буфер, который нейтрализует инфляционное давление для населения, превращая избыточную маржу монополистов в ресурс для стабилизации покупательной способности граждан. Риск коррупции и ручного распределения средств сохраняется.
3. Реформа рынка жилья и восстановления (кейс Украины). Вместо субсидирования ипотеки (которая раздувает цены и кормит банки) можно перейти к прямому инвестированию государства в строительство социального жилья, которое остается в собственности общин или будет продаваться по себестоимости. Обязательной является децентрализация тендеров в виде дробления крупных лотов «єВідновлення» на мелкие, чтобы в них могли участвовать региональные компании, а не только крупные холдинги. Дополнительно должен быть централизованный мониторинг цен на материалы и работы через Единый проектный портфель публичных инвестиций, независимый аудит (например, от НАБУ или других международных партнёров), запрет ручного отбора проектов. Социальное жильё может превратиться в «резервации» низкого качества, если не будет стандарта качества и прозрачного управления. Возможно участие кооперативов и НГО в управлении жильём, чтобы оно не стало чисто бюрократическим проектом.
Несмотря на наличие инструментов, их реализация может блокироваться тремя фундаментальными факторами:
-
Крупный капитал встроил свои интересы в госучреждения. Лоббистский ресурс настолько велик, что антимонопольные органы часто превращаются в номинальные структуры, а любые попытки реформ тонут в бюрократических поправках.
-
В Украине и мире концентрация критической инфраструктуры (энергетика, банковский сектор, логистика) в руках нескольких игроков делает их «неприкасаемыми». Государство боится жёстко давить на монополиста, так как его крах или саботаж может привести к системному коллапсу (сильному подорожанию или отключению света, дефициту продуктов).
-
В условиях мобильности капитала попытка одной страны (особенно такой как Украина) ввести жёсткие налоги на корпорации или ограничить их влияние приводит к бегству капитала в юрисдикции с «мягким» климатом. Без глобальной координации национальное регулирование остаётся ограниченным.
-
Крупные игроки всегда знают о своём рынке больше, чем регулятор. Манипуляции отчётностью и сложные цепочки офшоров позволяют скрывать реальную маржинальность и обосновывать рост цен «внешними факторами».
В связи с этим решение проблемы монополизации лежит не в плоскости «улучшения законов», а в плоскости политической воли к демонтажу связки «чиновник–олигарх». Без создания условий, при которых малый бизнес физически может выживать при высоких ставках, а монополии будут нести реальные финансовые потери за диктат цен, социальный разрыв будет только увеличиваться, ведя к деградации рыночных институтов. Что по факту является не инструментом капиталистической системы, а, напротив, уничтожает её и противоречит ей.
Политическая воля к ограничению влияния монополий и поддержке малого бизнеса – это не только вопрос справедливости, но и стратегическая выгода. Диверсифицированная экономика снижает риски системных кризисов, укрепляет налоговую базу и повышает устойчивость общества к внешним шокам. В долгосрочной перспективе именно наличие множества самостоятельных игроков делает страну конкурентоспособной на глобальном рынке и уменьшает зависимость от узкого круга корпораций.
Ева Антоненко, эксперт УИП
