Четыре с половиной года войны, беспрецедентные западные санкции, сотни миллиардов долларов замороженных активов, разрыв политических отношений и публичные заявления об экономической изоляции России создали устойчивое представление, что американский и европейский капитал окончательно покинул российскую экономику.
Но это представление не соответствует действительности.
За политическими декларациями скрывается значительно более сложная система собственности, взаимных финансовых обязательств, замороженных акций, действующих коммерческих контрактов и потенциальных инвестиционных сделок.
Британская BP, согласно последним доступным публичным подтверждениям, продолжала формально владеть почти пятой частью «Роснефти». Французская TotalEnergies сохраняет 19,4% «НОВАТЭКа» и 20,02% проекта «Ямал СПГ». Итальянская Eni участвует в газотранспортной инфраструктуре России. Американские инвестиционные фонды и банки имеют исторические портфельные позиции и заблокированные требования к российским активам. А бывшие активы ExxonMobil, Shell, Fortum, Uniper и других корпораций остаются предметом имущественных споров.
И это лишь видимая часть значительно более сложной экономической конструкции.
При этом ситуация принципиально отличается от довоенной. Одни западные корпорации продолжают зарабатывать на российских энергетических проектах. Другие сохраняют юридические права, но не могут получать доходы или распоряжаться имуществом. Третьи потеряли контроль над своими инвестициями и рассчитывают на компенсацию.
В результате российская энергетика превратилась не только в источник финансирования войны, но и в один из крупнейших потенциальных призов будущего политического урегулирования.
И есть основания предполагать, что этот приз уже становится частью переговоров между Москвой и Вашингтоном.
Российская нефть с британскими акционерами, французский газ с европейскими прибылями
Начнём с конкретных примеров.
В 2013 году британская BP получила 19,75% акций «Роснефти» в результате сделки по продаже ТНК-BP. Это был стратегический пакет в одной из крупнейших нефтяных компаний мира.
После февраля 2022 года BP объявила об уходе из России, вышла из управления «Роснефтью» и списала связанные с российским бизнесом активы и расходы примерно на 25 млрд долларов.
Однако объявить об уходе и юридически выйти из капитала — две совершенно разные вещи.
По информации Reuters на март 2025 года, BP всё ещё формально владела пакетом в 19,75%. Подтверждённых публичных сведений о завершении его продажи обнаружить не удалось.
Иначе говоря, одна из крупнейших британских корпораций заявила о прекращении участия в российской нефтяной отрасли, но вопрос судьбы её гигантского пакета остался нерешённым.
Ещё показательнее ситуация с французской TotalEnergies.
По состоянию на конец 2025 года компания сохраняла 19,4% российского «НОВАТЭКа» и прямую долю 20,02% в «Ямал СПГ». С учётом косвенного участия через «НОВАТЭК» совокупный экономический интерес французской корпорации в «Ямал СПГ» составлял приблизительно 29,7%, хотя прямые корпоративные права ограничивались соответствующим пакетом акций проектной компании.
Балансовая стоимость прямой инвестиции TotalEnergies в «Ямал СПГ» на конец 2025 года достигала 5,835 млрд долларов.
Но наиболее интересное обстоятельство заключается даже не в собственности.
В июле 2026 года генеральный директор TotalEnergies Патрик Пуянне сообщил, что компания зарабатывает около 400 млн долларов ежегодно на продаже сжиженного газа российского происхождения.
То есть речь не только о замороженных акциях или потенциальных имущественных требованиях. Речь о действующем коммерческом бизнесе.
При этом часть дивидендов от российских проектов остаётся заблокированной, а санкционные ограничения затрудняют свободное распоряжение финансовыми потоками.
Возникает парадоксальная ситуация: европейские правительства вводят ограничения против российской энергетики, российские компании продолжают добывать и продавать энергоресурсы, а отдельные западные корпорации сохраняют экономические интересы в соответствующих проектах.
Разумеется, это не означает нарушения санкций или того, что каждая заработанная европейской компанией сумма непосредственно поступает российскому государству. Но показывает, что экономическая взаимозависимость оказалась гораздо устойчивее политического разрыва.
Отдельная история — европейское участие в газопроводной инфраструктуре. В Nord Stream AG европейским компаниям исторически принадлежало 49% капитала проектной компании. Итальянская Eni сохранила половину Blue Stream Pipeline Co, связанной с транспортировкой российского газа в Турцию.
Даже там, где инфраструктура политически или технически парализована, права собственности, финансовые требования и имущественные обязательства не обязательно исчезли.
Следовательно, экономический развод России и Европы состоялся не полностью. Во многих случаях супруги уже разъехались, но раздел собственности даже не начался.
Американский капитал: от потерь к возможности нового передела
Американская ситуация имеет собственную специфику.
ExxonMobil ранее владела 30% проекта «Сахалин-1», но после 2022 года потеряла контроль над этим участием. Инвестиции были списаны, возникли имущественные претензии.
Однако в 2025 году появились сообщения о контактах ExxonMobil с «Роснефтью» по поводу возможного возвращения в проект. Это не подтверждённое инвестиционное соглашение, но важный политический сигнал: даже после масштабного разрыва отношений стороны готовы обсуждать восстановление экономических связей.
Другой уровень — портфельные инвестиции.
До 2022 года американские и европейские финансовые структуры владели значительными пакетами российских ценных бумаг, в том числе акций крупнейших энергетических компаний.
Например, на конец 2021 года 16,16% акционерного капитала «Газпрома» учитывалось в форме американских депозитарных расписок. К концу 2024 года этот показатель снизился до 5,9%.
Впрочем, механически считать все эти 5,9% американской собственностью было бы неверно. Депозитарные расписки могут принадлежать инвесторам из разных стран, а их конвертация изменяет форму владения без обязательной смены конечного собственника.
Существенные российские энергетические активы исторически находились в портфелях американских инвестиционных и финансовых структур, включая фонды под управлением BlackRock, JPMorgan и других компаний. Часть соответствующих ценных бумаг была заблокирована или практически обесценена.
Но нулевая бухгалтерская стоимость ещё не всегда означает утрату права собственности.
Акция, которую нельзя продать сегодня, может стать ценным политическим и финансовым активом завтра — если восстановятся механизмы торговли, конвертации и вывода капитала.
И здесь мы подходим к самому интересному.
В октябре 2026 года появились сообщения, что переговоры США и России вокруг урегулирования войны в Украине включают обсуждение многомиллиардной сделки с зарубежными активами «Лукойла».
Речь идёт о нефтяных месторождениях, перерабатывающих предприятиях и заправочных сетях, расположенных за пределами России. Среди потенциальных участников сделки называются американские инвесторы и ближневосточные финансовые структуры. Отдельно американская Carlyle добивается завершения сделки с международным бизнесом «Лукойла», оцениваемой приблизительно в 20 млрд долларов.
Эти сделки не завершены, и их судьба зависит от санкционных разрешений и политических решений.
Но принципиально важен сам факт обсуждения таких конструкций параллельно с российско-американскими переговорами.
Если эти процессы соединятся, экономическое содержание будущей российско-американской нормализации может оказаться значительно более масштабным, чем публично обсуждаемые вопросы восстановления дипломатических отношений.
Почему американские и европейские интересы не совпадают
Традиционно мы говорим о коллективном Западе как об одном экономическом и политическом субъекте. Однако в вопросе российских энергетических активов такого единства интересов нет.
Европейские компании десятилетиями инвестировали в российские месторождения, переработку, электростанции, газопроводы и добычу газа.
Германия, Великобритания, Франция, Италия, Австрия, Финляндия и Венгрия имеют совершенно разную структуру экономических отношений с российской энергетикой.
У одних компаний сохранились прибыльные проекты. Другие потеряли управление собственностью. Третьи получили убытки, исчисляемые миллиардами евро.
Финская Fortum и немецкая Uniper лишились контроля над российскими электрогенерирующими активами. Wintershall Dea и австрийская OMV потеряли контроль над инвестициями в российские газовые месторождения.
Американские же экономические интересы после 2022 года в большей степени смещаются от действующего производственного участия к имущественным требованиям, финансовым инструментам и возможному приобретению активов в рамках будущих договорённостей.
Возможна довольно необычная конфигурация: европейские корпорации будут стремиться вернуть ранее принадлежавшие им активы, тогда как американские инвестиционные группы смогут попытаться приобрести новые российские или связанные с Россией активы в рамках политически согласованного передела собственности.
Иными словами, для Европы значительная часть переговоров будет связана с возвращением потерянного, а для США — ещё и с приобретением нового.
Это не обязательный сценарий, но существующая структура интересов делает его вполне рациональным.
Более того, Вашингтон обладает дополнительным преимуществом: американские санкционные разрешения могут существенно влиять на возможность осуществления крупных международных энергетических сделок.
Получается, что США способны выступать одновременно политическим посредником, санкционным регулятором и государством происхождения потенциальных покупателей.
В этой конструкции возникает объективный конфликт интересов. Не обязательно незаконный или уже реализованный, но вполне реальный.
Большая сделка: российские активы против западных санкций
Теперь рассмотрим происходящее с позиции Москвы.
После 2022 года Россия не только потеряла доступ к значительной части международных финансовых рынков, но и столкнулась с замораживанием сотен миллиардов долларов государственных резервов и частных активов.
В ответ российское руководство установило контроль над рядом предприятий западных собственников, ограничило вывод капитала и создало специальные механизмы распоряжения иностранными инвестициями.
В результате сформировалась система взаимных имущественных заложников.
Запад контролирует существенные российские финансовые активы и имеет возможность ограничивать международные операции российских компаний.
Россия контролирует часть активов иностранных корпораций на собственной территории и способна затруднять реализацию прав иностранных акционеров.
Но при всей внешней симметрии положение сторон различается.
Москва заинтересована в доступе к технологиям, оборудованию, инвестициям, финансовой системе и международным рынкам. Западные компании заинтересованы в восстановлении стоимости собственных активов, получении компенсаций и доступе к прибыльным ресурсным проектам.
Именно здесь возникает пространство для будущего торга.
Представим, что российско-американские переговоры постепенно выходят за пределы прекращения огня и начинают охватывать долгосрочную нормализацию отношений.
В таком случае энергетические активы могут использоваться как один из элементов пакетного соглашения.
Россия способна предложить возвращение отдельных западных инвесторов, восстановление корпоративных прав, компенсационные механизмы или доступ к новым месторождениям.
США могут предоставить санкционные исключения, разрешения на финансовые операции и согласовать инвестиционные сделки.
Европейские государства будут требовать урегулирования имущественных претензий собственных компаний, но одновременно сохранять собственную повестку относительно российских государственных активов, замороженных в ЕС.
Важно, что средства российского Центрального банка, заблокированные в Европе, и частные инвестиции западных компаний в России — юридически разные категории. Их нельзя просто взаимно списать административным решением. Однако политически они способны войти в один переговорный пакет, состоящий из нескольких правовых и финансовых механизмов.
И такое развитие событий уже не кажется исключительно теоретическим.
В октябре 2026 года Financial Times сообщала о предложении США использовать часть замороженных российских государственных активов в новой финансовой конструкции, находящейся под американским контролем. Европейские представители встретили эту инициативу сопротивлением.
Одновременно Вашингтон демонстрирует готовность к ограниченному смягчению отдельных санкционных ограничений в энергетической сфере, исходя из собственных экономических приоритетов.
Моё предположение заключается в том, что мы наблюдаем раннюю стадию формирования будущего рынка политических уступок, на котором российские энергетические активы, западные санкции, замороженные капиталы и условия прекращения войны могут стать связанными элементами торговли.
Причём стороны будут стремиться обменивать не равнозначные активы, а именно то, что для каждой из них имеет разную предельную ценность.
Это и есть классическая логика реалполитик.
Почему Трамп может быть заинтересован в такой конструкции
Для администрации Дональда Трампа экономическая составляющая международных соглашений имеет самостоятельную политическую ценность.
Трамп оценивает внешнеполитические решения не исключительно через военную или идеологическую призму, но также через их способность приносить экономические результаты США.
Контроль над глобальными энергетическими потоками, снижение цен на топливо для американских потребителей, доступ американских инвесторов к новым активам и возможность объявить о многомиллиардных международных сделках вполне вписываются в эту логику.
В условиях энергетических потрясений 2026 года Вашингтон уже демонстрирует, насколько чувствительными могут оказаться цены на топливо для американской внутренней политики.
Отсюда вытекает достаточно смелое, но рациональное предположение.
Американская администрация может рассматривать постепенное возвращение российского энергетического сектора в контролируемые международные экономические связи не как уступку Москве, а как возможность получить дополнительные инструменты регулирования мирового энергетического рынка и коммерческие преимущества для американского бизнеса.
Для России подобная конструкция тоже может быть выгодной.
Москва заинтересована не просто в снятии отдельных санкций, но и в восстановлении инвестиционной привлекательности, снижении технологической зависимости и расширении пространства внешнеэкономического манёвра.
Возвращение американского капитала в российские проекты потенциально создаст для Кремля дополнительные инструменты экономического взаимодействия с Вашингтоном.
Кроме того, российское руководство может рассчитывать, что возникновение новых крупных американских коммерческих интересов повысит политическую стоимость очередного разрыва отношений.
Однако здесь существует ограничение: ни американский президент, ни крупные корпорации не обладают абсолютной свободой действий. Санкционное законодательство, Конгресс, европейские ограничения, судебные претензии и высокий политический риск способны заблокировать даже выгодные коммерческие проекты.
Тем не менее направление возможной сделки уже просматривается.
Главный риск для Украины: война заканчивается, но экономическая сделка заключается без неё
Для Украины подобная перспектива содержит одновременно возможности и риски.
Потенциальная заинтересованность крупного международного бизнеса в стабилизации способна создать дополнительные стимулы для прекращения войны.
Но нельзя автоматически предполагать, что коммерческая заинтересованность в восстановлении российско-западных отношений равнозначна заинтересованности в справедливом и устойчивом мире для Украины.
Эти интересы могут частично совпадать, а могут и вступать в противоречие.
Для американских и европейских инвесторов ключевыми вопросами будут стоимость активов, гарантии собственности, восстановление корпоративных прав и ожидаемая прибыль.
Для Украины — прекращение военных действий, сохранение государства, безопасность населения, компенсация нанесённого ущерба и создание условий для долгосрочного развития.
Это разные системы приоритетов.
Существует риск, что отдельные экономические договорённости между США и Россией начнут реализовываться быстрее, чем будут согласованы надёжные механизмы безопасности для Украины.
Например, восстановление части энергетической торговли может оказаться политически и технически проще, чем достижение устойчивого соглашения о территориальных вопросах, международных гарантиях или компенсации ущерба.
В таком случае мы получим опасную асимметрию: экономические выгоды от нормализации начнут распределяться между крупными международными участниками ещё до того, как Украина получит реальные гарантии безопасности и средства на восстановление.
Именно поэтому украинской дипломатии необходимо рассматривать санкционные переговоры, замороженные российские активы, энергетические сделки и послевоенную реконструкцию как взаимосвязанные направления.
Украина не может позволить себе ситуацию, при которой возвращение западного капитала в российскую энергетику станет предметом конкретных и исполнимых соглашений, а украинские требования останутся на уровне политических обещаний.
При этом выступать просто против любого восстановления российско-западной торговли было бы стратегически недостаточно. Если соответствующий процесс начнётся, Украина вряд ли сможет самостоятельно остановить его в полном объёме.
Гораздо рациональнее добиваться такой конструкции урегулирования, в которой каждое существенное экономическое послабление будет сопровождаться проверяемыми обязательствами, связанными с безопасностью, прекращением агрессии и восстановлением Украины.
Три вероятных сценария будущего
На горизонте ближайших двух-трёх лет можно выделить три модели развития событий.
Первая — продолжение санкционной конфронтации. Большинство западных активов в России останется заблокированным или неподконтрольным прежним владельцам. Международные судебные споры продолжатся. Россия будет углублять сотрудничество с незападными экономическими партнёрами, а западные корпорации — рассчитывать убытки и искать юридические способы их компенсации.
Вторая — ограниченная экономическая нормализация при сохранении политического конфликта. Наиболее прагматичный промежуточный вариант. США и Россия смогут согласовать отдельные энергетические операции, обмен активами, лицензии и коммерческие сделки без полной отмены санкционного режима. Европейские государства будут двигаться медленнее и менее согласованно. При этом даже отсутствие окончательного мирного соглашения не обязательно заблокирует точечные экономические договорённости.
Третья — масштабная политико-экономическая сделка. В случае устойчивого урегулирования войны могут начаться более широкие переговоры о санкциях, собственности, международных резервах, инвестициях и будущем энергетической инфраструктуры. Это создаст условия для крупного перераспределения корпоративных интересов, в котором потенциально будут участвовать Россия, США, страны Европы, государства Персидского залива и азиатские инвесторы.
Сегодня я бы рассматривал второй сценарий как наиболее реалистичный на переходном этапе, а третий — как возможную долгосрочную цель части участников российско-американского диалога.
Вместо заключения: за что на самом деле будет идти торг
Основная ошибка при анализе современных международных конфликтов — попытка объяснить их исключительно идеологией, публичной риторикой и моральными категориями.
Государства действительно действуют исходя из своих политических представлений, стратегических целей и общественных ожиданий. Но одновременно они конкурируют за рынки, технологии, ресурсы, собственность и возможности распоряжаться глобальными финансовыми потоками.
После 2022 года западные правительства и корпорации не перестали быть заинтересованными в российской энергетике. Изменилась структура этой заинтересованности: действующее управление во многих случаях уступило место заблокированной собственности, судебным требованиям и ожиданию будущих сделок.
Со своей стороны Россия не перестала быть заинтересованной в западных технологиях, финансовой инфраструктуре и рынках капитала.
Эта взаимная заинтересованность не отменяет войну, не делает её неизбежно краткосрочной и не гарантирует мирного урегулирования.
Однако она формирует важное экономическое основание для потенциальных договорённостей.
Здесь стоит сформулировать несколько принципиальных выводов.
Первый. Западный капитал не покинул российскую энергетику полностью. Значительная его часть сменила форму существования — из действующих инвестиций превратилась в замороженные права собственности, имущественные требования и потенциальные инструменты переговоров.
Второй. Интересы США и Европы в российской энергетике не тождественны. Вашингтон может использовать экономическую нормализацию для приобретения новых преимуществ, тогда как часть европейских корпораций прежде всего стремится восстановить утраченные позиции.
Третий. В перспективе российские энергетические активы могут стать одним из инструментов большой российско-американской сделки — наряду с санкциями, международными резервами, торговлей и вопросами европейской безопасности.
Четвёртый. Украина рискует оказаться в положении государства, которое несёт основные человеческие и материальные потери войны, тогда как часть экономических дивидендов от её завершения могут получить другие участники международной системы.
И наконец, пятый, возможно, самый важный вывод.
Не следует путать публичный антагонизм государств с отсутствием экономических интересов их элит и корпораций. Между государствами могут идти войны, действовать санкции и сохраняться дипломатические конфликты, но крупный капитал продолжает рассчитывать стоимость активов, возможные прибыли и условия будущих соглашений.
В конечном счёте после окончания войны начнётся не только восстановление разрушенных городов и международных отношений. Начнётся масштабный пересмотр экономического баланса сил, собственности и правил доступа к ресурсам в Восточной Европе и Евразии.
И этот процесс, возможно, уже начинается.
Пока одни обсуждают, кто победит в войне, другие готовятся обсуждать, кому будут принадлежать активы после её окончания.
И для Украины принципиально важно оказаться за столом, где будут решаться оба вопроса.
Руслан Бортник | 21 октября 2026 года